Тут они закричали: - А вот и Эдгар! Ну-ка, Эдгар! Что ж ты не заберешь своего папашу, Эдгар? Они приплясывали на месте, корчили рожи и угрожали Эдгару...
Когда Пол Оверт заметил, что сидящие под деревьями люди начинают обращать на него внимание, он вернулся сквозь раскрытые двери назад, в длинную галерею, гордость этого дома...
Среди своих врагов и друзей я не могу припомнить ни одного, который был бы рассержен настолько, чтобы со мной рассориться. Точнее было бы сказать, “разочарование друзей”...
Но это был просто пьяный бродяга. Я никак не мог растолковать ему, что мне от него нужно, а он прицепился ко мне, пронзительно ругаясь, и не отставал от меня ни на шаг, пока нечаянно не повернул на Тэвисток-плейс, где по ошибке пристал к другому прохожему. Перейдя Юстон-род, я остановил какую-то худенькую девочку и протянул ей гуся. Она вскрикнула: "Не возьму!" - и убежала. А потом издали до меня донесся ее визгливый голосок: "Вот так гусь, украл гуся!" Я бросил его в малоосвещенной части Сеймур-стрит. Какой-то прохожий подобрал его и догнал меня. Я был не способен что-нибудь объяснять или доказывать, дал ему два пенса и побрел дальше. Все питейные заведения уже закрывались, и я забежал в одно из них, чтобы опрокинуть последний стаканчик. Честно говоря, я в этот вечер хватил вполне достаточно, тем более что обычно я лишь изредка выпивал кружку пива. Но настроение у меня было отвратительное, и мне хотелось немножко развеселиться. Тут мне, кажется, подали джин, а я его терпеть не могу. Два раза я обошел вокруг Оклей-сквера в надежде забросить гуся через решетку, но за мной неотступно следовал полисмен, и ничего из этого не вышло. Отделаться от него на Голдинг-род мне помешал другой полисмен. Казалось, в эту ночь вся ночная полиция Лондона задалась одной целью: не допустить, чтобы я избавился от гуся. Блюстители порядка, видимо, очень тревожились о его судьбе, и я подумал, что, может быть, им самим хочется заполучить его. Я подошел к одному из них на Кемден-стрит, запросто назвал его "Бобби" и спросил, не хочет ли он гуся? - Сейчас вы узнаете, чего я хочу, - ответил он резко. - Прекратите свою пьяную болтовню! Он оскорбил меня, и я, конечно, в долгу не остался. Всего, что потом произошло, я не помню, но под конец он объявил, что намерен арестовать меня. Я выскользнул из его рук и помчался по Кинг-стрит. Он засвистел и погнался за мной. Из какого-то подъезда выскочил человек, пытаясь преградить мне дорогу. Я разделался с ним ударом в солнечное сплетение, ринулся через Крессент и, сделав круг по Батт-стрит, повернул на Кемден-род. У моста через канал я оглянулся. Позади не было ни души. Я швырнул гуся через перила, и он с плеском упал в воду. Вздохнув с облегчением, я повернул по Рендолф-стрит, где они меня сцапали. Пока я объяснялся с констеблем, прибежал запыхавшийся первый дурак - тот самый, которому я хотел подарить гуся. Они заявили, что мне придется объясняться с инспектором, и сам я подумал, что так будет лучше. Инспектор спросил, почему я бросился бежать, когда первый констебль хотел отвести меня в полицию. Я ответил, что не имел желания проводить рождественские праздники под замком, но этот довод показался ему удивительно нелепым. Он спросил меня, что я бросил в канал. Я сказал, что это был гусь. Почему я бросил гуся в воду? Я объяснил, что до смерти устал его таскать. В этот момент вошел сержант и доложил, что полиции удалось выловить мой сверток. Они развернули его тут же, на письменном столе инспектора. Там лежал труп новорожденного ребенка. Я объяснил, что это не мой сверток и не мой ребенок, но они даже не попытались скрыть свое недоверие. Инспектор сказал, что дело слишком серьезное, чтобы он мог отпустить меня на поруки (впрочем, для меня это было несущественно, поскольку в Лондоне я не знал близко ни одной живой души). Мне удалось упросить его послать моей невесте телеграмму о том, что я, помимо своей воли, задержан в городе. Рождественские праздники я провел так трезво и мирно, как можно только мечтать. Следствие показало, что улики против меня недостаточны, и я отделался менее тяжким обвинением в пьянстве и нарушении общественного порядка. Но я потерял службу, потерял невесту и навеки возненавидел гусей... Мы подъезжали к Ливерпуль-стрит. Он собрал свой багаж и попытался надеть шляпу. Но из-за опухоли от удара подковой она не налезала ему на голову, и он грустно положил ее рядом с собой. - Нет, - вполголоса произнес он, - сказать по совести, не очень-то я верю в счастье!
... -- Но почему? -- Ну, я полагаю,-- произнесла мать медленно, с горечью,-- потому, что нашему отцу ни в чем не везет, нет ему удачи. Поль задумался. -- Мама, везенье -- это деньги?-- спросил он робко. -- Нет, Поль, не совсем. Везенье помогает иметь деньги. -- А-а!-- протянул мальчик.-- Значит, когда дядя Оскар говорит "везенный металл", это он про деньги. -- Деньги называют презренным металлом,-- поправила мать.-- Оскар говорит "презренный металл". -- Ясно,-- кивнул Поль.-- Но тогда что же такое везенье, мама? -- То, что помогает иметь деньги. Если тебе везет, у тебя есть деньги. Так что не родись богатым, а родись счастливым. Богатый может разориться, потерять свои деньги. Но если ты везучий, у тебя всегда будут деньги. -- Правда?! А наш папа везучий? -- Нет, вовсе даже нет,-- с горечью сказала мать. Мальчик взглянул на нее недоверчиво. -- Почему?-- спросил он. -- Не знаю. Никто не знает, почему одному везет, а другому нет. -- Правда? Совсем никто не знает? Никто, никто? -- Может быть, бог. Но он молчит об этом. -- Он должен сказать. Мама, а тебе тоже не везет? -- Мне не может везти, раз у меня такой муж. -- Ну, а себе самой, самой? -- До замужества мне казалось, что везет. А теперь, думаю, я очень несчастна. -- Почему? -- Ну. . . да неважно! Может, это и не так. Мальчик пытливо посмотрел на нее: что она хочет этим сказать? Но складки у губ говорили лишь о том, что она хочет что-то скрыть от него. -- А я вот везучий,-- сказал Поль решительно. -- Это почему же?-- рассмеялась мать от неожиданности. Мальчик пристально взглянул на нее. Он и сам не знал, отчего у него вырвалось такое. -- Мне сказал бог,-- выпалил Поль. -- Хорошо бы, милый!-- И она опять горько рассмеялась. -- Он сказал мне, мама! -- Отлично!-- воскликнула мать (это было излюбленное папино словечко). Поль видел, что мать ему не верит, во всяком случае, не принимает его слова всерьез...
