о этого я остался лицом к лицу с самим собой, без выпивки, без наркотиков, без всякой возможности увильнуть, но лицом к лицу с чертовым Мной - стариной Дулуозом и бывали..
Но что-то уже было упущено, и, всего обиднее, я не сделался президентом клуба "Треугольник", ставившего музыкальные комедии; кроме того, я отстал на курс...
Шакал, обреченный на прозябание в зарослях сорной травы среди развалин Вавилона, представляется нам наглядным примером отщепенца, изгнанного отовсюду; но..
На всякого рода вечерах и утренниках он неизменно задавал тон, а так как в подобных случаях он бывал необыкновенно милым и ласковым, то представлял особую опасность. Никто более него не трудился ради всеобщего увеселения. Никому не удавалось так быстро вызвать всеобщее уныние и тоску. Как-то раз на рождество я зашел к знакомым и еще из передней увидел странную картину. Пожилые дамы и мужчины, человек в общей сложности четырнадцать или пятнадцать, мрачно маршировали вокруг стульев, стоявших в центре гостиной, а наш румяный Попльтон играл что-то на рояле. Время от времени он переставал играть, и тогда каждый мог, опустившись на ближайший стул, немного передохнуть, а счастливец, которому не хватило стула, пользовался случаем, чтобы улизнуть, провожаемый завистливыми взглядами остальных. Я постоял у двери, наблюдая за этим противоестественным зрелищем, Но вот ко мне подошел только что ускользнувший из игры гость, и я спросил его, ради чего все это делается. - Лучше и не спрашивайте, - с раздражением ответил он. - Очередная идиотская выдумка Попльтона. - И свирепо добавил: - А после этого мы будем играть в фантики! Я попросил служанку не беспокоиться и никому не сообщать о моем приходе и, сунув ей за это шиллинг, сумел исчезнуть, никем не замеченный. Сразу после сытного обеда Попльтон любил организовывать танцы, для которых надо было скатывать ковры или перетаскивать тяжелый рояль в противоположный угол комнаты. У него был такой набор игр и развлечений, что он вполне мог бы открыть филиал чистилища на земле. Стоило человеку втянуться в интересный спор или увлечься беседой с хорошенькой женщиной, как на него налетал Попльтон, восклицая: "За мной, мы начинаем литературную игру!" Притащив несчастного к столу и снабдив его карандашом и бумагой, он требовал, чтобы тот немедленно нарисовал словесный портрет любимой им литературной героини, и стоял над душой жертвы, пока не добивался своего. Однако Попльтон не щадил и самого себя. Кто, как не он, первый предлагал свои услуги, когда надо было провожать на вокзал одиноких старых дам. И он не успокаивался, пока не усаживал их в купе совсем не того поезда, какой им был нужен. Он любил играть в "диких зверей" с маленькими ребятишками, после чего те всю ночь мучились нервными припадками. Нет и не было на свете человека с более благими намерениями, чем Попльтон. Навещая больных бедняков, он всегда приносил какое-нибудь лакомство, которое им было противопоказано. Для людей, предрасположенных к морской болезни, он великодушно, за свой счет, устраивал поездки на яхте, а страдания, которым они при этом подвергались, считал проявлением черной неблагодарности. Он страстно любил брать на себя подготовку свадебных церемоний. Однажды он устроил так, что невеста явилась в церковь за три четверти часа до жениха, и тем самым вызвал неприятные переживания, омрачившие для всех радость этого светлого дня. В другой раз он забыл пригласить на венчание священника. Но зато он всегда был готов признать свои ошибки. На похоронах он также играл немалую роль, доказывая убитым горем родственникам, насколько каждому из них удобнее или приятнее, что покойник уже отправился на тот свет, и выражая благочестивую надежду, что его собеседник скоро с ним встретится. Но самым главным наслаждением его жизни было вмешиваться в семейные ссоры друзей и знакомых. Ни одна семейная ссора на много миль вокруг не обходилась без участия Попльтона. Обычно он начинал ролью примирителя, а кончал главным свидетелем со стороны истца. Будь он журналистом или дипломатом, его страсть вмешиваться в чужие дела завоевала бы ему всеобщее уважение. Его ошибка заключалась в том, что он занимался этим в частной жизни.
... Летело не так уж много народу: двадцать один пассажир. Десять человек в первом салоне и одиннадцать -- во втором. Первый и второй пилоты и два стюарда. Шум моторов в пассажирских салонах был столь искусно приглушен, что не нужно даже закладывать уши ватой. Но все же разговаривать трудно, и оставалось только одно -- думать. Взяв курс на пролив Ла-Манш, "Прометей" гудел над Францией, и каждый из пассажиров размышлял о своем. Джейн Грей окончательно решила: "Ни за что не стану смотреть на него!.. Не буду! Нельзя. Лучше смотреть в окно и мечтать. Это самое верное. Буду вспоминать все с самого начала и успокоюсь". Мысленно она вернулась к тому, что называла началом -- ко времени, когда покупала билет для поездки. Билет стоил так дорого, но это было так восхитительно... Смех и оживленный гомон наполняли парикмахерский салон, в котором работала Джейн и еще пятеро таких, как она, молоденьких девушек. -- А что бы ты предприняла, если б выиграла, дорогая? -- Трудно сказать... Планы, мечты, споры... "Большой приз" она не получила, но выиграла целых сто фунтов! -- Истрать половину, а другую прибереги. Никогда не угадаешь, что может произойти. -- На твоем месте, Джейн, я бы предпочла всему хорошую меховую шубку! -- А не лучше ли прогуляться по морю?! При мысли о морской прогулке сердце Джейн дрогнуло. В конце концов она твердо решила остановиться на таком варианте: неделю она проведет в Ле Пине. Многие из ее подруг уже побывали в Ле Пине или собирались ехать туда... Джейн своими чуткими, умными пальцами ловко перебирала и распределяла пряди, укладывала их в послушные локоны и, задавая клиентке обычные вопросы: "Сколько времени вы не делали прическу, мадам?", "Почему ваши волосы такого неодинакового цвета, мадам?" "Чудесное лето, не правда ли, мадам?"-думала: "А почему бы и мне не отправиться в Ле Пине?" Теперь, выиграв сто фунтов, она могла бы позволить себе подобное удовольствие. Одежда не представляла для нее проблемы...
