Теперь он увидел и Кэт, которая была на год старше. Она сидела на качелях, привалясь боком к веревке и свесив голову, как видно, в глубоком раздумье...
Кухня с каменным полом, куда турист заходит, чтобы выпить чашку чаю, составляла когда-то часть обеденного зала, а лестничный пролет, заложенный кирпичом, некогда вел на галерею...
Джаз-бэнд просто словно взрывом разметывает по сторонам -- это образно, -- если выключается бас. Остальным музыкантам моментально, как после удара, все начинает казаться бессмысленным...
Опустил туда другую монету - пенни, как я думал, а сейчас обнаружил, что то была монета в два шиллинга. Впрочем, в словах этого идиота оказалась доля правды - оттуда кое-что вывалилось. Вот, глядите. Он протянул мне пакетик; я посмотрел: эвертоновские ириски! - Два шиллинга и одно пенни, - с горечью заметил незнакомец. - Могу продать за треть того, во что мне это обошлось. - Вы, наверно, опустили пенни, не в тот автомат, - предположил я. - Сам знаю! - ответил он, как мне показалось, довольно сердито. Он производил не очень приятное впечатление, и, будь здесь еще кто-нибудь, с кем можно было бы поболтать, я бы сразу от него ушел. - Не так мне жаль денег, как обидно получить подобную дрянь. Если бы мне удалось разыскать того идиота, я бы ее запихал ему прямо в глотку. Мы молча шли рядом до самого конца платформы. - Есть же такие люди, - воскликнул он вдруг, когда мы повернули обратно, - которые только и делают, что дают другим различные советы! Я всегда боюсь, что после них мне придется с полгода приходить в себя. Вспоминается мне одна моя лошадка. (Этот человек был, по-видимому, мелким фермером, из тех, что выращивают кормовую свеклу и брюкву. Не знаю, понимаете ли вы меня, но от него, от его манеры говорить, так и несло кормами.) Чистокровный валлийский пони, на редкость крепкая скотинка. Всю зиму он у меня пасся на подножном корму, а ранней весной я решил дать ему пробежаться. Мне надо было съездить по делу в Эмершем. Запряг я моего пони в двуколку и поехал. От нас до Эмершема ровно десять миль. Пони немножко артачился, и когда мы добрались до города, был весь в мыле. Возле гостиницы стоял какой-то тип. "Хороший у вас пони", - говорит он. "Ничего особенного", - говорю я. "Напрасно вы его так загоняли, он еще молодой", - говорит. "Пробежал он всего десять миль, - говорю, - а тащить двуколку пришлось главным образом мне. Кто из нас больше измучился, неизвестно". Ну, я пошел в гостиницу, управился там со всеми своими делами, а когда вышел на улицу, этот тип все еще там стоял. "На обратном пути будете подниматься в гору?" - спрашивает. Что-то мне этот парень с самого начала пришелся не по нутру. "Не оставаться же мне на этой стороне, - говорю, - и если вы не знаете какого-нибудь нового способа переваливать через гору, не поднимаясь на нее, придется мне все-таки это проделать". А он говорит: "Послушайтесь моего совета: перед тем как ехать, дайте вашему пони пинту крепкого старого эля". "Пинту старого эля? - говорю. - Да ведь он у меня трезвенник". "Ничего, - говорит, - дайте ему пинту эля. Знаю я этих пони. Лошадка у вас неплохая, но еще не привыкла к упряжке. Всего лишь пинту эля, и она поднимет вас на гору, что твой фуникулер, причем безо всякого вреда для себя".
... Все застыли в оцепенении, настолько
потрясенные, что никто даже не пытался удержать животное. "Кто
пустил сюда эту чертову скотину? -- со злостью выкрикнул
начальник тюрьмы.-- Поймайте же ее!"
Выделенный из эскорта стражник неуклюже бросился ловить
пса; пес же подпрыгивал и вертелся, подпуская его совсем
близко, однако в руки не давался, расценив, видимо, все. это
как часть игры. Молодой стражник-индус подхватил горсть гравия
и хотел отогнать пса камнями, но он ловко увернулся и снова
бросился к нам. Радостное тявканье эхом отдавалось в тюремных
стенах. Во взгляде осужденного, которого крепко держали двое
стражников, читалось прежнее безразличие: будто происходящее
было очередной формальностью, неизбежно предшествующей казни.
Прошло несколько минут, прежде чем собаку удалось изловить.
Тогда мы привязали к ошейнику мой носовой платок и снова
двинулись в путь, волоча за собой упиравшееся и жалобно
скулившее животное.
До виселицы оставалось ярдов сорок. Я смотрел на смуглую
обнаженную спину шагавшего впереди меня осужденного. Он шел со
связанными руками, на вид неуклюжей, но уверенной походкой
индусов - не выпрямляя колен. При каждом шаге мышцы идеально
точно выполняли свою работу, завиток волос на голове
подпрыгивал вверх-вниз, ноги твердо ступали по мокрому гравию.
Один раз, несмотря на державших его за плечи людей, он шагнул
чуть в сторону, огибая лужу на дороге.
Как ни странно, но до этой минуты я до конца не понимал,
что значит убить здорового, находящегося в полном сознании
человека.
Когда я увидел, как осужденный делает шаг в сторону,
чтобы обойти лужу, я словно прозрел - я осознал, что человек не
имеет никакого права обрывать бьющую ключом жизнь другого
человека. Осужденный не находился на смертном одре, жизнь его
продолжалась, так же как наши. Работали все органы: в желудке
переваривалась пища, обновлялся кожный покров, росли ногти,
формировались ткани - исправное функционирование организма,
теперь уже заведомо бессмысленное...
