— Понимаю, а это далеко?
— Шесть или семь миль.
— Послушайте, может быть, вы ей передадите на словах? Или какой нибудь сосед, у которого есть телефон, зашел бы к ней? Неужели нельзя хоть как то с ней связаться?..
-- Ну вот, дружище, -- начал он важным тоном, -- в этой книге имеется всё, что касается овец вплоть до причины, которая мешает тебе написать мелодию. -- Профессор, но я уже знаю эту причину...
Пер. - М.Колпакчи. (Из сборника "Жилец с четвертого этажа и другие рассказы" - "The Passing of the Third Floor Back", 1907)
- Именно это я и хочу сказать, - заявила миссис Корнер. - Мне нравится, когда мужчина - настоящий мужчина, а не тряпка. - Но ведь ты не хотела бы, чтобы Кристофер, я хочу сказать, мистер Корнер, был таким, - возразила ее близкая подруга. - Я вовсе не требую, чтобы он был таким всегда, но мне было бы приятно чувствовать, что он способен вести себя по-мужски. - Вы сказали мистеру Корнеру, что завтрак готов? - обратилась миссис Корнер к обслуживающему ее персоналу, каковой только что внес в комнату чайник и три яйца всмятку. - Да, сказала, - ответил персонал сердитым тоном. Персонал виллы "Акация" в Равенскорт-парке, представленный единственной служанкой, постоянно пребывал в дурном настроении. Стоило послушать, каким негодующим тоном он произносит свои утренние и вечерние молитвы. - И что он вам ответил? - Сказал, что спустится, как только оденется. - Никто и не требует, чтобы он спустился раньше, - заметила миссис Корнер, - но когда я позвала его снизу пять минут тому назад, он крикнул в ответ, что надевает воротничок. - Позовите его сейчас, и он ответит то же самое, - высказал свое мнение персонал. - Когда я заглянула к нему, он ползал на четвереньках и искал под кроватью запонку. Миссис Корнер задумалась, держа чайник в руке. Потом она спросила: - А он говорил что-нибудь при этом? - Говорил? С кем? Мне некогда стоять и болтать. - Сам с собой, - пояснила миссис Корнер. - Может быть, он ругался? - Она оживилась, и в голосе ее прозвучала нотка надежды. - Ругался? Он? Разве он умеет? - Вы больше мне не нужны, Гарриэта, можете идти, благодарю вас, - сказала миссис Корнер. Стукнув чайником о стол, она с горечью воскликнула: - Даже эта девчонка и та презирает его! - Может быть, - предположила мисс Грин, - он уже кончил ругаться, когда пришла Гарриэта? Но миссис Корнер ничем нельзя было утешить. - Кончил! Любой настоящий мужчина ругался бы все время без передышки. - А может быть, - предположила подруга, постоянная защитница провинившегося мужа, - он и ругался, а она не слышала. Понимаешь, если он засунул голову далеко под кровать... Дверь открылась. - Простите, что я опоздал! - приветливо воскликнул мистер Корнер, торопливо входя в столовую. Мистер Корнер считал своим долгом быть всегда приветливым по утрам. "Встречайте улыбкой наступающий день, и он, прощаясь, благословит вас" - было девизом, который миссис Корнер за шесть месяцев и три недели своего замужества слышала ровно 202 раза от своего мужа за несколько минут до того, как он вставал с постели. Подобные изречения житейской мудрости занимали немалое место в размеренной жизни мистера Корнера.
... Обоих приговорили к смерти, . и одного надо было отпустить. Он только диву давался. Пока его освобождали от цепей, он стоял и смотрел, как того, другого, солдаты уводят под арку, а на спине у него уже лежит крест. Он еще долго стоял и смотрел на пустую арку. Потом стражник толкнул его и крикнул: -- Ну, чего стоишь, рот разинул? Убирайся подобру-поздорову, тебя освободили! И он очнулся, и прошел в ту же арку, и там увидел, как тот, другой, тащит крест, и пошел следом по улице. Варавва сам не знал, почему он за ним пошел. И почему часами стоял и смотрел на долгие смертные муки, ведь ему не было до него никакого дела. Ну а те, которые теснились к самому кресту, они-то за какой надобностью сюда пожаловали? Видно, по своей охоте. Никто их не неволил сюда приходить, набираться заразы. Надо думать, близкие друзья и родные. Странно, заразы они, кажется, совсем не боялись. Вон та женщина, видно, его мать. Хотя -- совсем не похожа. Но кто на него похож? Лицо у нее было крестьянское, суровое, грубое, и она все утирала ладошкой губы и нос, потому что из носу у нее текло, она удерживала слезы. Но она не плакала. Она горевала не так, как другие, смотрела на распятого не так, как другие. Да, конечно, это была его мать. Наверное, она жалела его больше, чем все, но будто и обижалась на него за то, что он тут висит, за то, что дело дошло до распятия. Наверное, он все же что-то сделал такое, что его распяли -- чистого и невинного, а она за это его осуждала. Она-то знала, что он не повинен ни в чем, на то и мать. Что бы он ни натворил, она все равно это знала. У самого Вараввы матери не было. Да и отца тоже, он и не слыхал ни про какого отца. И родных не было, он не знал никаких родных. Так что, случись повиснуть на кресте Варавве, не много бы слез пролилось. Не то что из-за этого. Уж как они били себя в грудь, будто страшнее горя еще не бывало, как рыдали, как выли -- ужас. Распятого на правом кресте он знал как облупленного. Если б тот вдруг заметил Варавву, наверняка бы решил, что он явился сюда ради него: поглядеть, как он получил по заслугам...
