Этот маленький томик с любовью и признательностью посвящается моему истинно-дорогому и искренно любимому другу моих добрых и злых дней; другу, который в начале нашего ближайшего знакомства хотя и бывал частенько не в ладах со мною, но с течением времени сделался моим лучшим товарищем; другу, который никогда не возмущался тем, что мне то и дело приходилось покидать его, и (по миновании этого неприятного времени) никогда не отплачивал мне никакими огорчениями; другу, который, встречая со стороны моих домашних женского пола особ только неприязненную холодность, а со стороны моего верного пса - недружелюбную подозрительность, да и с моей стороны получая с каждым днем все больше и больше разных незаслуженных огорчений, за все это лишь сильнее и сильнее сгущал вокруг меня атмосферу своей преданности; другу, который никогда не упрекает меня в моих недостатках, никогда не занимает у меня денег и никогда не мнит о себе; товарищу моих праздных часов, утешителю моих горестей, поверенному моих радостей и надежд, - моей старой и выдержанной трубке.
Предисловие
Так как некоторые из моих немногих друзей, которым я показывал эти очерки в рукописи, нашли их недурными, а некоторые из моих многочисленных знакомых, которые были несостоятельнее, обещали поддержать меня покупкой моей книги, если я выпущу ее в свет, то я и почувствовал себя не вправе задерживать дольше ее издание. Не будь данных обстоятельств, т. е. не будь этого, так сказать, публичного поощрения, я никогда не решился бы предложить читателям свои "праздные мысли" в качестве духовной пищи. Ведь читатели требуют от книги, чтобы она их улучшала, поучала и возвышала, а эта книга не в состоянии возвысить даже... корову. Вообще я не могу рекомендовать свою книгу ни с какой полезной целью. Все, на что я могу рассчитывать, это только то, что, когда вам надоедят книги "лучшей марки", вы возьмете в руки на полчаса и мою книгу. Это все-таки принесет вам некоторую пользу, хотя бы даже одним тем, что послужит для вас переменой в чтении.
I
О том, как бывают в стесненных обстоятельствах
Это иногда случается. Я сел за письменный стол с благим намерением написать что-нибудь хорошее и оригинальное, но оказалось, что, хоть убейте меня, я положительно не в состоянии придумать ровно ничего хорошего и оригинального, по крайней мере в данную минуту. Единственно, о чем я могу думать именно в эту минуту, это лишь о том, что значит находиться в стесненных обстоятельствах. Мне думается, что на такие мысли навело меня то положение, что я уселся к столу, опустив руки в карманы. Я всегда сижу так, когда бываю один и думаю; исключение бывает только в то время, когда я нахожусь в обществе моих сестер, теток или их дочерей.
... "Откуда она знала?" - этот вопрос волновал всех, и все
были убеждены, что я знала заранее. Ада Браун (Athanasia contra
mundum1) все
высмеяла; Маргарет Лечмир решила, что я, возможно, услышала то, чего не
уловили другие, занятые работой: может быть, крик; Дорис Лесли говорила о
ясновидении, Эми Гор о "родстве душ". Все эти теории утопали в бесконечных
догадках. Профессор Блэр появился в самый жаркий момент обсуждения, успокоил
всех за пару минут, еще пять выспрашивал детали, а потом пригласил меня на
ужин. "Думаю, дело в вашей теплочувствительности, - сказал он. - Вы не
против немножко поэкспериментировать после ужина?". Его тетка, занимавшаяся
домашним хозяйством, пыталась было протестовать, но, в конце концов, была
назначена Главным Надзирателем за моими пятью чувствами.
Сначала проверке был подвергнут мой слух, его признали нормальным.
Затем мне завязали глаза, и тетка пущей предосторожности ради встала между
мною и профессором. Обнаружилось, что я могу описать его малейшие движения,
но только пока он находится между мною и западным окном; стоило ему отойти,
и я ничего не могла сказать. Это соответствовало теории
теплочувствительности, но в других случаях результаты полностью ей
противоречили. В общих чертах итог был весьма примечательным и весьма
загадочным; два часа мы провели в бесплодном теоретизировании. В конце
концов, тетка, грозно нахмурившись, пригласила меня провести летние каникулы
в Корнуолле.
Эти месяцы мы с профессором работали над изучением истинной природы и
пределов моих способностей. Результат, по большому счету, был нулевой.
Во-первых, эти способности проявлялись всякий раз по-новому. Кажется, я
делала все, что обычно, чтобы ощущать мгновенные изменения, но потом
обнаруживалось, что аппарат восприятия у меня совершенно изменился. "Один
исчез, другой пришел на смену", - говорил профессор Блэр...
